Еще о реальности

Через какое-то время, может быть через год, может через несколько лет кто-то из этих людей придет к нам, к психотерапевтам. Так же как в моем детстве и в мою юность приходили, но не получали помощи те, кто пришел после Афгана и Чечни, поломанные если не физически, то обязательно психически, со стеклянными глазами и невозможностью говорить. Этот текст я копирую сюда для моих коллег, и для всех тех, кто готов видеть реальность нашего времени. Это тоже ее часть. И я прошу вас отключиться от того, кто прав, кто виноват, просто окунитесь туда на минутку...

ДОНЕЦК. Октябрь 2015.
Впечатления

Еще весной директор студии ЛенДок Алексей Тельнов предложил мне написать сценарий о том, как сейчас живет Донецк. Этой темой – как и вообще темой военной и политической распри между Украиной и Россией я не то, чтобы не интересовалась, я предпочла исключить ее из своего информационного и эмоционального поля, так как ничего, кроме ощущения разрушения она у меня не вызывала. Вот читаю новости – и чувствую, что это меня разрушает. И я и сделать ничего не могу, и на правых-виноватых давно не делю – а то было бы полегче. Обозначил виноватого – и злость на него можно слить. Мне же виделось, что ситуация столь глубоко уходила корнями в историю, так грубо перетягивали на себя одеяло политологи с обеих сторон, люди так манипулировали идеями и заблуждениями, что злость я испытывала уже на саму войну. Чувствуя свое полное бессилие перед ней, я предпочла для себя ничего вообще не выяснять и тему закрыть. Разберутся без меня. А внутри себя войну я плодить не хочу – даже лишними переживаниями о ней.

И вдруг – такое предложение. Фильм без политики, про город, живущий в ситуации войны. И я вдруг почувствовала интерес – ведь война войной, а город живет. Вот какая она – жизнь во время войны? Мирная жизнь. Жизнь тех, кто не ушел воевать, а остался в городе? Тех, кто делает свое дело – то же, что делали до войны и будут делать после. И я предположила – что, если именно это дело – мирное дело – и отодвигает саму идею войны? Война есть вокруг, но люди держатся за труд, ничего нового или особенного не изобретая, продолжают быть официантами, кондукторами, врачами, шахтерами, продавцами, учителями. Война пришла и уйдет, а они остаются на своей земле, в своем городе. И тогда мирное дело – вечно, а война – временная. А раз временная – значит, ее можно пережить. Не в смысле, что тебя не убьют, а в смысле, что ты становишься сильнее войны.

И вот ради этого я решила поехать в Донецк на съемки документального фильма по своему сценарию – с одной стороны, чтобы фильм получился, а с другой, чтобы посмотреть – права ли я была в своем предположении. И правда – как люди-то живут? Не предположенные мною, а живые, реальные, в том городе, в тех условиях…


Доехать не просто. Наша группа из пяти человек – режиссер, оператор, звукорежиссер, видеоинженер и я – летели до Ростова-на-Дону самолетом, затем на такси до границы. Вышли – с чемоданами и техникой пешком через границу. На другой стороне нас ждало очередное такси – уже до Донецка. Если бы ехали на одной машине весь путь – могли простоять на границе несколько часов. Досмотры серьезные. Погранцы вежливые. Но фотографировать и снимать их нельзя – говорят, вы сфоткаете и уедете, а нам тут оставаться, и жить еще хочется – поэтому лица не светят. При всем том, что внутри меня было четкое ощущение, что за собственную жизнь бояться не стоит, что все будет нормально, сразу после границы сжалось что-то в душе – и не отпускало до того момента, пока спустя 9 дней обратно не пересекла границу.

Ехали от границы до Донецка часа полтора – уже вечерело, темнело. Пронеслись мимо Иловайска – изрешеченные пулями и осколками стены домов, ограды и заборы. В голове не укладывалось – я это вижу. Это все на самом деле. К слову – это ощущение не покидало меня все время пребывания в Донецке. Казалось, совместились какие-то несоединимые временные пласты – гражданская или Великая Отечественная война с нынешним временем. Мокьюментари какое-то. Я периодически про себя повторяла, что сейчас октябрь 2015, что всё здесь и сейчас.

В Донецк въехали около 8-9 вечера – уже темно. Работает городское освещение, мигают светофоры. Горят редкие окна в многоэтажках. И на улицах – почти никого. Редкие люди прошустрят где-то вдалеке, пробежит хромая собака – и от этого ощущение пустоты только усиливается. Невольно вспоминаются фильмы про зомби-апокалипсис. Как нам объяснила наша помощница-координатор из Донецка – людей уже гораздо больше, чем раньше, народ стал потихоньку возвращаться. Но все равно – как стемнеет, люди бегут по домам, действует комендантский час. Ночью слышны далекие редкие взрывы – местные на них не обращают внимания. Привыкли. Говорят – после того, как было раньше, это ерунда. Но наша группа, заселившись в арендованную 4-хкомнатную квартиру в центре города – в стиле, определенном мною как «донецкий шик с элементами ампира» - не чувствовала себя уютно. Не потому, что могло долететь до нас – а вообще потому что стреляют.

Отопления поначалу не было – включили через несколько дней, и квартира понемногу нагрелась. Вода горячая – до пол-десятого вечера, потом только холодная. Не всегда успевали помыться, да и напор воды такой, что лезть под душ – только мерзнуть. Это, конечно, было не ахти. Но пришлось быстро смириться с тем, что я в экспедиции, и вообще сама хотела. Голову не помыть толком – вода чуть теплая и не такая, как в Питере, поэтому волосы не уложить, ходила как пугало, к тому же на ветру и холоде и лицо быстро обветрилось, руки в цыпках, косметики по уходу не купить. Утешала себя тем, что всем всё равно, как я выгляжу, ну а я переживу, в Питере наверстаю. По утрам смотрела в раскрытый чемодан – пара платьев, ботильоны на каблуках, колготки… Думала – еду на юг, буду по городу рассекать (вспомнила свой визит в лес в июне – на 1-й съемочный день «Стены». Лето же, июнь – я приехала в балетках. В лес. Месхиев посмотрел и спросил – «а чего не на шпильках?» В общем, высокие каблуки я взяла в Донецк, на войну. Ну а что – девочка я в конце концов или нет.) Короче, в итоге пригодились только джинсы. Пара свитеров под пуховиком и купленные перед самым отъездом зимние ботинки спасали от промозглости – даже когда температура поднялась до +14, я чувствовала холод. И спасибо Нине Вадченко – передала две пары теплых носков и тапки.

Из окон квартиры – 9 этаж – прекрасный панорамный вид на Донецк. Красивый зеленый город. Много архитектуры сталинского периода – я ее не люблю, но здесь она казалась уместной. Возвышаются современные многоэтажки. Смотрела каждый раз и думала – ведь город как город, но сейчас вокруг него война. Как же так, зачем, почему? Вот это взять в толк очень трудно. Потому и задавала я тем, с кем встречалась, один вопрос – каково это? Опыт жизни людей, их переживания и проживания, их новые осмысления – вот это я хотела услышать и увидеть в кино, узнать для себя.

В центре и на окраинах жизнь разная. В центре видна активная жизнь, работают магазины – хотя очень много разбитых витрин, есть разрушенные здания. Дворец молодежи, краеведческий музей больше всего пострадали – но дворец молодежи продолжает работать. Это большое «советское» здание в сквере, фасадом смотрящее на широкую улицу – сейчас оно затянуто пленкой, чтобы не сыпались кирпичи и штукатурка после 13-ти прямых попаданий в прошлом году. И через весь занавешенный фасад идет надпись «мы работаем». Таких надписей и вывесок очень много в Донецке – на магазинах, ресторанах, учреждениях: «мы работаем», «мы открыты». Это реально вдохновляет – прям спокойнее и как-то радостнее становится. И по-человечески, и понимаю, что для идеи фильма – самое то. Город продолжает жить, несмотря ни на что. Много стихийных рыночков, продажи прямо на улице. Ощущение – что попадаешь в 90-е, в начало. Женщины, с которыми я разговаривала об этом, подтверждают – мол, нас отбросило на 20 лет назад. И мы уже переживали это, и нам уже тогда это не нравилось, и зачем опять снова? Но все равно – тут жизнь есть, идет, едет.

Не так в Октябрьском районе – одном из наиболее пострадавших при обстрелах, всего в 3-х км от того самого аэропорта, где был ад. Опустевшие хрущевки. Пробитые снарядами стены. Искореженные балконы. Заколоченные окна. Хруст стекол под ногами. Десятки собак и кошек – кажется, их больше, чем людей. Но кстати, все они доброжелательны, спокойны и сыты – их кормят бабульки, оставшиеся жить в своих квартирах. В этом районе только они, в основном, и живут – старики. Несколько детей. В основном, все уехали, как только начались обстрелы. Эти остались – то ли действительно совсем некуда было уезжать, то ли не захотели оставлять свои дома. Сидят на лавочках у подъездов, кормят животных, разговоры все о том, где и когда получить гуманирку – продукты питания, когда включат отопление – в квартирах холодно, окна завешены полиэтиленом, либо фанерой с щелями. Вспоминают, как жили в подвалах во время бесконечных обстрелов. Как падали на землю, если не успевали добежать – а вокруг взрывалось и полыхало. Как тащили в подвалы раненых – и с той, и с другой стороны – для старух разницы нет, кто прав, кто виноват, раненые же просто люди. Одна ругается – дескать, в детстве видала Великую Отечественную, а на старости лет вот эту. Неужто не переживет Донецк? Переживет. Через ругань – подбадривает себя и остальных.

Основная жизнь сосредоточена возле придорожного рынка. Старые ряды – сгоревшие, обуглившиеся, покореженные. Рядом наросли импровизированные лотки – вокруг прошитых пулями стен сохранившихся киосков. Магазинчик закрыт на замок – окна разбиты, внутри видны витрины с конфетами. Окна за решетками – не войти. Торгуют кто чем. Сигареты, зажигалки, конфеты жуткого вида с копошащимися осами, алкоголь – паленый, страшно покупать.

Мы снимаем почту. Выбитые окна заколочены. Во всем почтовом отделении – одна тетка, за 50. Жила в этом районе все время – пока стреляли. Жалуется, горемычит, ругается, охает. Я ее спрашиваю – изменила ли война что-то в вас? Есть ли что-то, чего вы не знали о жизни, о себе, а теперь знаете? Она задумывается – и вдруг улыбается: «Да, изменило. Жизнь по-иному ценю. Что-то стало не важным. Только самое главное осталось». Я: «А что – самое главное?». Она: «Да вот оно и есть – мир, здоровье, чтоб родные целы были. Раньше это просто головой знала – а теперь сердцем. И еще – все ведь помогают теперь друг дружке. Раньше такой взаимовыручки и поддержки не было…» И она смотрит на меня с удивлением и благодарностью – за вопрос, который я ей задала, и за ответ, который в ней родился, и который позволил вдруг что-то в себе самой открыть. И мне тоже тепло становится, так как вижу, что до нее вот прямо сейчас доходит то, что она не осознавала. И мы смотрим друг на друга и улыбаемся – и на этот миг становимся родными.

Бродим по району. Снимаем, разговариваем с редкими людьми. Встречаю двух мужичков – шахтеров. Шахта рядом – в километре, но заброшенная уже. Мужички официально не работают – помогают оставшимся жителям района починить квартиры. Возможно, за бутылку или пропитание – не спрашивала. Хают власть всех мастей и политиков всех сторон. «Раньше я любил книжки про войну, только про нее и читал, - говорит тот, что помоложе, - а теперь я про войну ненавижу. Знаю, что это такое».

Переживают из-за шахты – если ее не законсервировать по всем правилам, то грунтовая вода начнет подниматься и через год весь этот район будет затоплен. А кто будет этим заниматься? Уже сейчас вода поднимается… Я представила себе эту картину – пустой полуразрушенный город, дома стоят прямо в болотистой воде, разбитые детские площадки, погнутые фонари... Так уже было – ну, не так, но похоже – в Чернобыле. Когда после катастрофы был оставлен город, материальная культура сохранилась запечатленной в определенном моменте времени.

Поёжилась, пошла дальше. Подбегает женщина лет 60, с девочкой. Тетка в слезах со слабым запахом алкоголя, тянет растерявшуюся внучку – мол, скажи на камеру, что ты думаешь. Девочка: «А что я думаю?». Тетка: «Что ты за мир». Девочка натужно улыбается, послушно повторяет: «Я за мир». Подходит папа девочки, уводит ее к машине – им пора уезжать. Оказывается, они приезжали в гости к бабушке – после годового отсутствия в Донецке. Внучка с родителями жила где-то в России, а бабушка оставалась тут, и вот только сегодня увиделись. Бабушка в слезы – как же так, не насмотрелась на внучку, уже увозят! Машина уезжает – бабушка в истерике. Кричит, что из-за войны девочка в школу не пошла, первый класс пропустила. И прямо зациклило ее на этом – внучка в 1-й класс не пошла. Я стою рядом, не понимаю, что делать. Вижу, что бабушка сама себя в истерику вгоняет, и за этой мыслью про 1-й класс она что-то важное для себя к себе же не подпускает. Весь свой страх, одиночество, любовь к внучке, тревогу о том, когда еще увидятся – запрятала за этот 1-й класс. Наша съемочная группа пошла дальше. А у меня ноги не идут. Подхожу к бабушке – крепко обнимаю. Смотрю прямо в глаза. Говорю спокойно и с внутренним ощущением той власти, которой крайне редко пользуюсь в жизни (и почему-то на «ты», несмотря на разницу в возрасте, но как-то сразу поняла, что так быстрее дойдет): «Иди домой. Бог с ней со школой. Пойдет на следующий год. Главное, она жива, ты жива. Иди домой. Береги себя – ты нужна внучке живой и здоровой. Она будет приезжать к тебе, ты к ней. Все будет хорошо. Иди домой, береги себя, поняла меня?» Бабушка смотрит на меня – истерику как рукой сняло. И опять – мы смотрим в глаза друг друга, и я чувствую, как что-то живое протягивается меж нами, связь между совершенно незнакомыми людьми, которые вдруг почувствовали сердцевину друг друга на минуту – из глубин каких-то, из центра, где нет возрастов, поколений, где ощутимы прошлые жизни, где все действительно равны. И связь эта побуждает к дальнейшей жизни, и это самое ценное, что я испытала в Донецке – несколько раз.

На сегодня все. Потом напишу про блокпост. Ополченцы – какие они, чем живут и дышат. Война – самый сильный наркотик, говорят они. Да, сейчас их время… А я теперь знаю, как выглядели партизаны.
Госпиталь – медсестры и раненые. Тоже адреналин, тоже не знают, что будет, когда все кончится – привыкли друг к другу, полюбили, госпиталь как дом родной.
Трамвайное депо. Лица и руки. Город рабочих. Действительно – город, который хочет, может и должен работать. Это их дело, их любовь, их спасение и призвание.
Театр – репетируют Верди, «Бал-маскарад», на итальянском.

Главпочтамт. Заместитель директора – высокий, сухой, еще не старый, но седой, и глаза пацана из мультика. Он поднимался каждое утро на крышу, даже когда обстреливали: «Вот так было в гражданскую, в отечественную – раньше только читал, а не представлял, а теперь знаю, что они испытывали, предков понимаю лучше. Это же ужас, как нас довели до такой жизни». Он сокрушается, но я чую что-то еще в этом моменте у него за душой есть – что-то самое ценное и потому трудноуловимое. Спрашиваю: «А зачем на крышу поднимались? Все тоже самое внизу можно ощутить». Он, подумав: «Нет, не то же… Наверху по-другому. Там какое-то дыхание, там ветер… истории». Я улыбаюсь ему: «Вы чувствуете ветер истории – это не каждый может. Это редкий дар. Вы - счастливчик». И он улыбается мне и сам себе вдруг удивляется: «А знаете, не буду спорить. Я – счастливчик».


Источник: https://www.facebook.com/permalink.php?story_fbid=868855226561661&id=100003115741776&fref=nf
да, можно пережить и жить, но про этих людей еще нельзя сказать, что они пережили, посттравматический синдром вылезает как раз тогда, когда наступает мирная жизнь, организм требует переработки шока.
но это да, тоже можно пережить. и ЖИТЬ.

А что там общего с Афганом? В ополченцы без кавычек идут не по принуждению, а из убеждений. Если люди не готовы умереть за свои убеждения, то грош цена этим убеждениям. А если человек не готов умереть за идею, но готов убивать ради нее, то грош цена такому человеку. Вряд ли гиркиным, захарченкам и моторолам потребуется психотерапевт. Помощь потребуется не им, а гражданскому населению, которое в большинстве своем вообще аполитично и аморфно.